<<
>>

СЕКСУАЛЬНОЕ ВЛЕЧЕНИЕ И ЭРОТИЧЕСКОЕ НАСИЛИЕ: О ТЕХ, КТО СЛИШКОМ БЫСТРО БРОСИЛ ТЕРАПИЮ

Как уже отмечалось, одна из задач этой книги заключается в том, чтобы проанализировать продолжительный эротический перенос у пациента, работающего с женщиной-аналитиком. Мы видели, что, несмотря на большое число работ по проблемам эротического переноса у женщин на мужчин-аналитиков, работы по проблемам продолжительного эротического переноса у пациентов-мужчин встречаются очень редко. В моей книге «Желание и женщина-терапевт» (Desire and Female Therapist) я задала вопрос, почему женщины-терапевты, работающие с мужчинами-пациентами, написали относительно мало работ по проблемам эротического переноса, и высказала следующее предположение:

Пациенты, возможно, прекращают консультации до начала или в начале переноса.

Кроме того, женщины-терапевты, по-видимому, считают более приемлемым оставаться в рамках материнского, чем открыто рассматривать сексуальный перенос (там же, р. 24).

В статье «Мужчины, которые слишком быстро бросают терапию» («Men who leave too soon», 1997) я еще глубже развила эту тему и высказала предположение, что одной из причин, почему пациенты слишком быстро бросают терапию, является путаница между различными проявлениями эротического. Во всех эротических переносах происходит смешение детских и взрослых аспектов сексуальности. Это смешение может привести мужчину в замешательство, так как он не знает, как следует относиться к ощущению неуместного возбуждения по отношению к авторитетной женской фигуре, и тогда во избежание навязчивых мучений, вызываемых этим ощущением, он может бросить терапию. Феминистки убедительно показали, что под давлением социальных и культурных условностей психологическое развитие мальчиков и девочек обычно идет в разных направлениях. Для того чтобы утвердить свое отличие, мальчики должны отсечь свою первичную идентификацию с матерью и сформировать отдельную мужскую идентичность. Поэтому интимность может рассматриваться как угроза их мужественности, способная вовлечь их в материнскую сферу. Девочки тоже должны отделиться от первичной идентификации со своей матерью, но затем им приходится вновь идентифицироваться с материнским началом. Их схожесть с матерью означает, что они с большей вероятностью склонны бояться подобного разделения (Chodorow, 1978; Gilligan, 1982; Eichenbaum and Orbach, 1983; Olivier, 1989).

Как уже отмечалось, во избежание возможной близости некоторые пациенты бросают терапию с женщинами-аналитиками либо до начала формирования эротического переноса, либо в момент возрастания его интенсивности. На этой стадии анализа, после возвращения из летнего отпуска, Джеймс был очень близок к тому, чтобы стать «одним из тех мужчин, которые слишком быстро бросают терапию» (Schaverien, 1997). Когда потрясение от поставленного диагноза несколько ослабло, центр нашей работы сместился от рака и вернулся к изначально представленной проблеме. В первые недели после летнего перерыва в сессиях стал более очевиден конфликт между противоборствующими силами в психике Джеймса. В рамках аналитического процесса сильно активизировались любовь и ненависть, креативные и деструктивные аспекты его личности. Его желание любить и быть любимым — стремление участвовать в жизни — часто подавлялось влечением к мести и связанным с ним желанием умереть. В процессе воспроизведения, разыгрывания и отреа-гирования в рамках переноса актуализировались резкие колебания между этими чувствами. Сформировалась определенная закономерность: если на одной сессии Джеймс чувствовал себя хорошо, то на другой — ужасно.

Если он какое-то время испытывал чувство любви, то вскоре его охватывало чувство ненависти. Его потребность в мести часто приводила к мыслям о самоубийстве, отчасти вызванным воображаемым воздействием, которое оно окажет на своих родителей или на меня. В конечном счете эта закономерность стала настолько очевидной, что Джеймс больше не мог ее не замечать, и в результате сознательное понимание стало постепенно замещать бессознательное отреагирование. Желание Джеймса наказать других своим самоубийством противоречило его растущим надеждам на анализ, а следовательно, и на самого себя.

Становилось все более очевидным, что депрессия и оторванность от других людей, побудившие Джеймса обратиться к анализу, не покидали его с детства. Интенсивный перенос, характерный для этого случая, позволил обнаружить цель эроса в анализе — установление связи. Перенос привел также и к острому кризису, который чуть было не ознаменовался прекращением сессий. Без сильной эротической связи, установленной до перерыва в сессиях, Джеймс почти наверняка бросил бы терапию. Как ни парадоксально, но именно это и привело его к кризису. В рамках терапевтической связи сильно проявилось бессознательное побуждение Джеймса к сохранению привычной для него формы поведения — отказа от любого проекта, за который он брался в своей жизни. Однако — возможно, благодаря тому, что терапевтическая связь уже была установлена, — эту стадию удалось успешно пройти и сохранить анализ. Необычайно сильное вовлечение в контрперенос означало, что я выстояла в тот момент, когда гораздо легче было бы позволить Джеймсу бросить терапию. Для того чтобы передать, как проявилась эта форма и как она, в конечном счете, привела к углублению переноса, я расскажу — иногда дословно, — о сессиях, проведенных после первого летнего отпуска.

В начале сентября Джеймс находился в полном отчаянии. Его отпуск, проведенный с родителями, удался на славу. Однако при возвращении он вновь столкнулся со своим одиночеством. Это усилило контраст между удовольствием, испытываемым им в обществе других людей, и ощущением тщетности и депрессии, возникающем в одиночестве. Обсуждая эту тему, Джеймс, казалось, говорил мне, насколько бесполезным был анализ. Я напомнила ему, что до перерыва в сессиях он был очень недоволен мной, и высказала предположение, что он, возможно, все еще испытывал нечто подобное. Джеймс сразу же ответил, что был потрясен силой своего гнева — он показался ему «почти первобытным».

Это замечание свидетельствовало о том, что Джеймс был готов к интерпретации и нуждался в ней, так как она могла помочь ему разобраться в его путаных чувствах. Я сказала, что сила гнева и тот факт, что он назвал его первобытным, свидетельствовали о возможном повторении чувств, испытанных им в прошлом. Используя термин «перенос», я объяснила, что в рамках анализа иногда проявляются эмоции, отражающие чувства, испытанные в прошлом. Предстоящий перерыв в сессиях вызвал у него такое чувство, будто я покидала его, а также чувства, связанные с ранними расставаниями. Поразмыслив о моих словах, Джеймс, по-видимому, почувствовал облегчение и расслабился.

Джеймс обсудил проблему платы за сессии и объяснил, что ему пока трудно оплачивать анализ. Поскольку он не работал, его финансовое положение было непрочным. Оно останется таковым, пока не будет установлено его право на пособие по болезни. Перед этой сессией я уже думала об уступке, которую была готова предоставить ему. Поэтому после некоторого обсуждения сложившегося положения я предложила ему проводить сессии за половину платы до конца месяца, когда мы сможем пересмотреть его финансовое положение.

При нашей следующей встрече Джеймс сказал: «После последней сессии я подумал: она, конечно, заработала свои деньги. Что-то действительно изменилось, и тогда я задал себе вопрос, могу ли я позволить себе не приходить на наши встречи». Его поразили две вещи. Во-первых, он признался, что испытал ко мне сильный гнев, и назвал его первобытным. Во-вторых, это признание помогло ему разобраться в своих путаных чувствах. Джеймс испытывал все эти чувства ко мне и в то же время каким-то образом понимал, что они предназначались его матери. Это понимание было настолько сильным, что оказало на него физическое воздействие, и Джеймс ушел по-настоящему потрясенным. Было такое впечатление, будто земля ушла из-под его ног. Позже в тот вечер Джеймс смотрел по телевизору репортаж из района военных действий.

Он не мог забыть увиденное, так что в ту ночь и в следующие две ночи ему приснились сны со сценами насилия. Джеймс не мог вспомнить эти сны во всех подробностях, но в одном из них на него обрушилось какое-то взорвавшееся здание. Он связал эти сны со своим гневом на мать. Его отношение к ней изменилось. Джеймс был раздражен, потому что не мог вспомнить, как она обнимала его в детстве, и еще потому, что она отправила его из дома, когда ему было всего четыре месяца. Он понял, что бессознательно всегда искал объект, на который мог бы направить чувства, испытываемые к матери. Это понимание навело его на воспоминание о подруге юности. Каким-то образом он всегда знал, что его чувства к подруге предназначались его матери, но раньше не мог этого понять. Я развила его мысль, отметив, что когда он находился с женщиной, то мальчик, желавший ласковых объятий, по-видимому, мешал мужчине, испытывавшему сексуальные чувства. По этой причине он воспринимал любовь как обязательство: как будто для того, чтобы быть любимым, он должен был что-то сделать.

После короткой паузы Джеймс сказал: «Что вы делаете, когда мечтаете о своем аналитике? Это самые близкие отношения, которые были у меня в жизни». Он признался, что причиной его отчаяния по поводу отсутствия денег была боязнь потерять меня. Потом он сказал: «Я привык к тому, что меня отвергают, и рядом со мной нет людей, которым я не безразличен. Но вы были рядом со мной, когда я заболел раком. А тут еще деньги. И все же вы не отпустили меня».

Я была глубоко тронута. К тому же это чувство было взаимным: меня влекло к нему. Но я не сказала этого, так как мои слова могли внушить ему надежду на невозможные отношения. Как отметил сам Джеймс, любовь и сексуальные чувства смешались. Моя любовь и влечение к Джеймсу были искренними, но в то же время отражали один из аспектов сложного контрпереноса. Особое право аналитика заключается в том, чтобы временно любить и быть любимым. Эту мысль выразила Кристева (Kristeva, 1983, р. 13), когда написала следующее: Аналитик изначально пребывает в сфере любви, и, забывая об этом, он обрекает себя на неудачу в аналитической работе. ...Аналитик занимает место Другого; он оказывается неким субъектом, который должен знать — и знает, — как любить, и, как следствие, становится в процессе исцеления главным возлюбленным и первоклассной жертвой.

В этот момент я заняла центральное место в жизни Джеймса. Любовь наших пациентов, выражаемая к нам, редко находит такой отклик, как было в данном случае. Но когда такое случается, ответное чувство может считаться одной из привилегий нашей работы. Однако все обстояло не так просто. Чувства, проявленные Джеймсом ко мне, относились также и к его прошлой жизни; они отражали один из аспектов переноса. Аналитическая ситуация действует как лаборатория, в которой могут проявляться способы пребывания пациента в близких отношениях. Аналитик выступает в роли партнера, и тогда начинается осознание этих форм взаимоотношений.

С учетом вышесказанного можно понять, почему в рамках терапевтических отношений происходят случаи сексуального насилия.

Во внешнем мире мои чувства к Джеймсу, вероятно, очень быстро рассеялись бы. В реальной жизни мы не были бы партнерами, но это не снижало напряженности наших отношений. Когда чувства взаимны, женщина-аналитик должна быть непреклонной, ей нужна сильная поддержка, чтобы воспротивиться мощному влечению, затягивающему ее в мир пациента. Об этом влечении Юнг пишет в «Психологии переноса»: Перенос... изменяет психологическую фигуру врача, хотя поначалу и незаметно для него. Он тоже оказывается во власти аффекта и с большим трудом отличает пациента от того, что овладело им и самим пациентом. Это приводит их обоих к прямой конфронтации с демоническими силами, затаившимися во мраке (Jung, 1946, par. 375). Признание Джеймса в силе своей любви привело к возникновению противоположного чувства и конфронтации (описанной Юнгом) с теневыми сторонами его личности. В ретроспективе можно понять, что страх, порожденный осознанием своего гнева, поставил анализ на грань краха. Описывая сессии, последовавшие после этого открытия, я надеюсь показать одну из причин, по которым сексуальное отреагирование в терапии может быть весьма губительным. Перенос является повторением ранее подавленных и неудовлетворенных желаний, причем их проявление в настоящем оказывается мучительным. Для того чтобы установить различие, повторение скорее необходимо понимать, а не разыгрывать. Воздействие на эти деликатные чувства устраняет эротическое напряжение; оно может на короткое время принести удовлетворение, но приводит к разрушению развивающегося сознания. Воздействие на чувство любви, пробудившееся в анализе, помогает избежать боли первоначальной утраты, а также встречи с тенью. Противоположностью любви является ненависть, и она тоже сглаживается и сдерживается. При воздействии на один набор чувств не учитываются противоположные чувства. Так аналитик, превышая свои служебные полномочия, не смягчает страдания пациента и вновь приводит его к депрессии и бессознательности.

По этой причине ослабляется потенциал взаимоотношений вне рамок анализа. Воздержание — это жертва, которую оба партнера приносят в этой сфере деятельности ради осознания происходящего. Аналитик, с его бережным отношением к хрупкой природе постепенно зарождающегося понимания, скорее похож на родителя, который наслаждается красотой своего ребенка ради самой красоты, а не ради обладания ею. В конечном счете, аналитик, подобно родителю, отпускает от себя пациента, наслаждаясь его способностью к развитию отношений вне рамок анализа. Существенное значение для этого процесса имеет сохранение аналитических границ, даже при сильном побуждении к отреагированию. И только тогда анализ может стать креативным и трансформирующим.

Эту мысль хорошо выразила Кристева (Kristeva, 1983, р. 30): «В процессе работы аналитик интерпретирует свое желание и любовь, и интерпретация позволяет ему дистанцироваться от неправильной позиции соблазнителя».

Темы любви и ненависти и проблемы, связанные с деньгами, обсуждались нами в течение следующих месяцев работы. Джеймс стал вновь испытывать сильную депрессию. Он не мог или не хотел есть в доме родителей, и поэтому не принимал пищи вовсе, проводя все время в постели. Джеймс думал, что если это будет продолжаться, родители откажутся от него, и тогда приедут социальные работники, чтобы отвезти его в психиатрическую лечебницу. Иногда по вечерам он выпивал бутылку вина и звонил по телефону друзьям. Это приносило ему временное облегчение, но на следующий день он просыпался в ужасном состоянии. Джеймс сказал, что он столкнулся со старой проблемой в своей жизни, существующей еще до заболевания раком, — жить или умереть.

Поведение Джеймса, по-видимому, выражало его злость по отношению к родителям. Он хотел, чтобы родители заботились о нем как о маленьком мальчике, но они не могли дать ему то, в чем он нуждался. Я сказала ему, что такое же чувство он испытывал и ко мне, так как я тоже не предлагала ему того, что ему было нужно, и была свидетельницей его саморазрушительного поведения. Джеймс ответил: «У нас осталось только три четверга и два понедельника». Похоже, он считал дни, оставшиеся до наступления согласованного нами срока пересмотра его финансового положения. Джеймс предполагал, что сессии закончатся, так как он не мог представить себе возможность заключения соглашения, которое было бы приемлемым для нас обоих. Это привело к кризису, который мог положить конец анализу.

Джеймс продолжал приходить на сессии два раза в неделю, но однажды за два часа до встречи позвонил мне по телефону, чтобы сообщить, что хочет прекратить терапию и поэтому не придет. Я отказалась обсуждать по телефону эту проблему и предложила ему прийти в назначенное время, чтобы обсудить все при личной встрече. Джеймс был непреклонен; он решил «отделаться от старых вещей», и аналитические сессии относились к числу таких вещей, так как оставалось только пять встреч. Я не нашла в себе сил, чтобы возразить ему, но сказала, что зарезервировала для него сессии до конца сентября. Тогда он, как бы провоцируя (даже очаровывая) меня, спросил: «Как бы вы попрощались со своим терапевтом?» Я отметила, что как раз по этой причине он должен прийти и обсудить все лично, и напомнила ему, что совсем недавно он сказал, что «не может позволить себе не приходить на сессии». Джеймс был непреклонен и прервал разговор.

У меня возникло ужасное ощущение — я чувствовала себя покинутой.

Это была сложная реакция контрпереноса, это была моя собственная утрата, и я переживала из-за того, что искренне была привязана к Джеймсу. Но в то же время, полагала я, мои ощущения отражали и его чувство утраты. Джеймс бросал терапию, несмотря на то, что анализ был очень важен для него. Возможность самоубийства серьезно обеспокоила меня, и я задала себе вопрос, как далеко может увести эта попытка уничтожить возникшие между нами отношения. Такое происходило много раз в его прошлых отношениях, когда возникала потенциальная возможность любви. Тогда не происходило никаких переговоров, и у каждой женщины оставалось чувство удивления, почему этот мужчина с романтической душой бросил ее. Ясно, что именно эта ситуация воспроизводилась в переносе. Джеймс осознал свои чувства любви и в результате ощущал себя уязвимым. Возникшая у него зависимость означала, что я обладала способностью причинить ему страдание, отвергнуть его, и поэтому он первым отвергал меня. Джеймс испытывал ярость и, по-видимому, старался уничтожить свои чувства, разрывая эмоциональную связь.

Казалось, финансовая неопределенность поставила Джеймса в трудное положение. Если бы я потребовала полную оплату за сессии, он не смог бы заплатить и его неплатежеспособность актуализировала бы дисбаланс сил. Альтернативное решение — сокращение платы — вызвало бы у Джеймса чувство бессилия. Существовала и другая возможность: он боялся, что у меня хватит сил, чтобы не отпустить его. Он также, вероятно, боялся и того, что его заманят в мир женского — архетипический мир Великой Матери во всех ее пугающих и соблазнительных обликах. Джеймс желал, но и боялся связи с той частью своей психики, которую олицетворяла я. Я написала ему стандартную записку с подтверждением пропущенной консультации и указанием времени следующей сессии, которая должна была состояться через два дня.

Джеймс оставил сообщение на моем автоответчике: «Спасибо за ваше письмо — я не приду в "полшестого, как обычно". Не звоните мне». Его слабый голос дрожал, но, как ни парадоксально, в его тоне и просьбе не звонить ему слышался крик о помощи. В назначенное время я прождала Джеймса в кабинете десять минут, но он не появился, и я ушла в соседнюю комнату. Пациенты знали, что, если меня не окажется в кабинете, они могут позвонить в звонок. Я вновь отправила ему стандартную записку с напоминанием о следующей встрече.

Ответа не было, и Джеймс не пришел в назначенное время. Джеймс уже пропустил три сессии, и я решила, что он нуждается в помощи, чтобы вернуться к аналитической работе. Я написала ему более обстоятельное письмо с напоминанием о том, что он может посещать сессии до конца сентября, и с выражением понимания его финансовых трудностей. Я отметила, что дальнейшее проведение сессий станет невозможным после конца сентября, но этот вопрос можно обсудить только в том случае, если он свяжется со мной. Проявление определенного психологического понимания в этой ситуации казалось уместным, и поэтому я написала, что он, по-видимому, оказался во власти каких-то очень сильных эмоций: «Я не могу делать подробные интерпретации в письме, но, быть может, вы сможете распознать перенос в ваших переживаниях». Письмо заканчивалось указанием времени его следующей сессии.

Интерпретации осуществляются при личной встрече, чтобы контролировать их воздействие. Уклонение от интерпретаций в письме позволяет сохранять аналитические границы.

Прошло две недели. Джеймс не пришел на четвертую сессию, и я сидела в комнате, размышляя о сообщении, продиктованном им намой автоответчик. Он сказал, чтобы я не звонила ему, но в голосе его слышалась мольба о том, что я должна поступить как раз наоборот. Наконец, по прошествии четверти часа, я решила ему позвонить. Когда меня соединили с ним, я сказала ему, что признаю его право бросить терапию, но вначале мы должны понять, с чем это связано. Он сказал:

«Я не могу приблизиться к вам. Раньше вы были в безопасности, а теперь нет». Когда я спросила, что это означает, он саркастически заметил: «Использование гамбита. Я не могу обсуждать это по телефону». Я спросила:

— Мне угрожает опасность, когда я говорю с вами по телефону?

Джеймс ответил отрицательно и, помолчав, добавил:

— Вы просто невыносимы.

— Кажется, я понимаю, — сказала я. — Вы чувствуете слишком много, и вас пугает то, что вы чувствуете.

— Что-то вроде этого; последнее ваше письмо помогло (он произнес это неохотно); оно короткое, но немного помогло.

Я признала существующую трудность и объяснила, что это была часть аналитического процесса. Если бы Джеймс смог открыто рассмотреть эти чувства вместе со мной, в ситуации с четкими границами, то, быть может, он смог бы преодолеть эту форму своего поведения и в других отношениях.

— Вы можете просто дать мне время? — спросил он.

— Да, я могу дать вам время, но вы вызываете у меня беспокойство.

— Я сам беспокоюсь о своем состоянии.

— Вы придете в понедельник?

— Не знаю. Пожалуйста, просто дайте мне время.

— Хорошо. Вы знаете, что можете связаться со мной, когда вам будет нужно.

— Хорошо. До свиданья.

После звонка я поняла, что меня глубоко взволновало тяжелое состояние Джеймса.

Этот телефонный звонок раскрыл другой аспект, касающийся границ психотерапии. Строго говоря, я знала, что должна дождаться, когда Джеймс сам придет ко мне, но сомневалась, что он способен сделать это без моей помощи. Я сильно сомневалась в том, следует ли мне звонить ему, так как это ослабило бы строго аналитическую установку. Телефонный звонок в такой ситуации мог быть сопряжен с риском, что пациент увидит в нем навязчивость или стремление манипулировать им. Однако терять было нечего, поскольку анализ находился на грани полного краха. Я доверилась своей интуиции, основанной на знании этого пациента. Джеймс нуждался в сердечном отношении, которое я искренне испытывала к нему. Он был покинут в прошлом и нуждался в помощи, чтобы изменить сложившуюся у него форму поведения, при которой он сначала отвергал близких людей, а потом чувствовал себя отвергнутым. Если рассматривать нынешнюю ситуацию с точки зрения его прошлого поведения, то можно сделать общий вывод о том, что «к мужчинам, которые слишком быстро бросают терапию», иногда необходимо применять другой подход. В таких случаях, возможно, важно протянуть им руку помощи. Существенно также и то, что любое вмешательство следует понимать в контексте определенных аналитических взаимоотношений.

Любое ослабление обычных границ первоначально должно быть проанализировано аналитиком, а затем в подходящее время проанализировано им совместно с пациентом. Как и на всех этапах анализа, необходимо проводить различие между побуждением и самим действием. Это важно с точки зрения потенциального сексуального отреагирования: возникновение желания неизбежно, но между его осознанием и воздействием на него существует определенное различие. Пациент не способен установить такое различие, и поэтому аналитик должен ясно сознавать пределы взаимоотношений. Ограниченный подход позволяет выражать аналитику чувства без предъявления каких-либо требований к пациенту.

Накануне очередной встречи Джеймс сообщил мне по телефону, что находится во Франции. Он объяснил, что один из членов его семьи заболел, и поэтому он отправился проведать его. Джеймс сказал:

«Думаю, что если было бы иначе, то я бы к вам пришел». Возвращение к анализу, по-видимому, все еще тревожило его, и теперь он убегал. Я прокомментировала его слова и напомнила, что в начале анализа он сказал мне, что в своей жизни он никогда ничего не сделал до конца. Теперь, казалось, он старался вести себя так, чтобы не завершить анализ. По словам Джеймса, он понял, что это могло продолжаться многие годы, но он не мог понять, почему это возможно, и поэтому теперь ему лучше остановиться. Он сказал, что деньги являются препятствием и всегда были проблемой, но существует другая, возможно, более значимая проблема.

«Когда я прихожу на сессию, на самом деле я хочу, чтобы меня обняли, и не знаю, как этого добиться. Невыносимое чувство». Джеймс был явно раздражен, когда сказал: «Это чисто техническая проблема, которую вы называете переносом». Затем он заметил, что привык спать, свернувшись калачиком, но теперь спал между двумя подушками. «Я читал о детской сексуальности и думаю, что со мною что-то было не так. Быть может, я лежал на моей матери и испытал эрекцию, а она осудила это. Не знаю». Потом он сказал: «Другая проблема заключается в том, что я все-таки пришел в тот раз, когда сказал, что не приду. И вас там не было. Я приехал в пять тридцать, но не смог припарковаться и уехал. Потом вернулся через десять минут. Я мог бы пойти дальше и обвинить вас в этом, но знал, что все это я сам и устроил». Далее Джеймс сказал: «Прошло ровно десять месяцев с тех пор, как я впервые пришел к вам на сессию. Мне казалось, что я появился из плода и вступил в младенческую стадию. Я пришел на первое кормление, а вас там не оказалось».

Я была очень тронута этим образом и признанием Джеймса в глубине его чувств. Образ эрекции, осуждаемой матерью, по-видимому, резонировал со всеми другими отрицаниями потенции, с которыми он сталкивался многие годы. К ним относится и его огорчение, что меня не оказалось на месте, когда он нуждался во мне.

Джеймс сказал: «Когда вы позвонили мне во второй раз, на часах было пять сорок пять, поэтому я знаю, как долго вы ждали. Не знаю, что бы я делал, если бы в тот день вас там не оказалось». Помолчав, он добавил: «Я не могу позволить себе приходить на сессии».

«Вы связываете свою способность зарабатывать деньги с наличием этой проблемы. Тогда почему бы вам не придти и не обсудить ее?»

«Это означает, что вы уверены во мне ... да ... Хорошо. Я приду в четверг».

Таким образом, во вторую неделю октября Джеймс, наконец, вернулся.

Он был небрит и, похоже, немного прибавил в весе. Он сразу заговорил, сообщив мне, что пришел в ярость тогда, когда я не отпустила его, и это чувство усилилось, когда он получил первое письмо. Джеймс знал, что он бессознательно устроил все так, чтобы меня не было на месте в тот день в сентябре, но даже в этом случае он испытал сильное потрясение, обнаружив, что я его не ждала. Он подумал, что воспроизвел некое событие из своего раннего детства. Когда я установила связь между его неплатежеспособностью и неспособностью найти работу, он пришел в ярость. Это напомнило ему о подругах, которые хотели, чтобы он нашел работу, а он не мог это сделать. Предложение об уменьшении или отсрочке платы за сессии вызвало у Джеймса чувство стыда и смущения. То обстоятельство, что я была готова изменить рамки анализа, чтобы позволить ему и в дальнейшем посещать сессии, не только обрадовало его, но и вызвало чувство опасности.

Актуальным тогда стал деструктивный аспект его личности. Джеймс жаловался, что ничего не делает, просто сидит дома в кресле и чувствует себя ужасно. Он был не в силах найти работу и вновь стал курить,

«чтобы рак распространился быстрее». Я истолковала эти слова так: «Если я вам не безразличен, то я постараюсь ускорить свой конец, чтобы причинить вам страдание». Эта форма его поведения становилась все более очевидной. Едва ощутив положительное чувство или приняв что-либо предложенное ему, он тотчас же принимался это разрушать. Вспомнив о том, как Джеймс оценивает свой эмоциональный возраст, я предположила, что, находясь дома, он чувствует себя пойманным в ловушку, застрявшим в материнском чреве. Джеймс сказал: «Да. К тому же мне уже сорок восемь лет. Нужно с этим что-то делать. У меня такое ощущение, будто вы моя мать, но это не так».

В подобных случаях в моих размышлениях мне обычно помогает Юнг: Мотив инцеста неизбежно возникает, так как при интровертировании регрессирующего либидо... он всегда активизирует родительские имаго и таким образом как бы восстанавливает инфантильную связь. Но эта связь не может быть восстановлена, так как либидо не является либидо взрослого, которое уже связано с сексуальностью... И теперь уже его сексуальный характер формирует символизм инцеста. Поскольку необходимо любой ценой избегать инцеста, это приводит к смерти сына-возлюбленного или к его самокастрации в наказание за совершенный им инцест, или же к жертве инстинктивности, и особенно сексуальности, как средству предотвращения или искупления инцестуозного желания (Jung, 1956, р. 204).

Целью регрессии к инцестуозным желаниям в переносе, по мнению Юнга, является не столько желание действительного инцеста, сколько желание вернуться к материнскому убежищу и «оттуда вновь расти». «Устремленное вперед либидо, которое контролирует сознательную психику сына, требует отделения от матери, но его детское стремление к ней предотвращает это отделение, порождая психическое сопротивление, которое проявляется в различных невротических страхах, т. е. в виде общего страха перед жизнью» (там же, par. 456). Юнг описывает мучительное замешательство, вызванное разыгрыванием в переносе детского инцестуозного материала, — подобного тому, который испытывал Джеймс:

Существование элемента инцеста связано не только с интеллектуальной трудностью, но, что хуже всего, и с эмоциональным осложнением терапевтической ситуации. Он служит убежищем для самых тайных, болезненных, напряженных, деликатных, робких, пугливых, гротескных, аморальных и в то же время священных чувств, которые создают неописуемое и неизъяснимое богатство человеческих взаимоотношений и придают им непреодолимую силу (Jung, 1946, par. 37l).

Признание, что эти чувства священные, имеет чрезвычайно важное значение для аналитика, работающего с клиентом в подобном состоянии, потому что дар аналитика заключается также в том, чтобы устанавливать связи с другим человеком на глубоко личном уровне.

Хотя встреча и не была назначена на следующий день, Джеймс позвонил вечером:

Последний раз, когда я позвонил Самаритянам, вы сказали, чтобы лучше бы я позвонил вам. Я позвонил. Я не мог больше этого не делать. Я хочу расспросить вас о вашей жизни. Кто вы? Почему вы это делаете? Не понимаю, как вы делаете свою работу. Вы пережили трудные времена? Мне хочется сблизиться с вами — и оттолкнуть вас. Я знаю, что это перенос, и, когда я взрослый, я могу думать о вас и устанавливать с вами отношения, но когда я ребенок, я не могу этого делать. Не знаю, как мне быть. Когда я впервые пришел к вам на консультацию, я подумал, что вам около тридцати лет. Затем я подумал, что вам должно быть около 60 лет, чтобы вы смогли справиться со всем этим. Я думаю, вам где-то между 30 и 80 годами. Потом я взглянул на вас, и мне показалось, что вам 47 лет, а это говорит о том, что я хочу, чтобы вы были моего возраста. Я знаю, что вы не ответите на эти вопросы. Я ненавижу вас, хочу убить вас, задушить. Но я не сделаю этого.

Было очень важно, что Джеймс начал выражать свою агрессивность и сексуальность, поэтому я не прервала его сразу. Я лишь отметила легкость, с которой он высказал такие вещи по телефону:

Да. Я даже закрыл лицо, когда последний раз был с вами. Я хочу причинить вам боль — найти слабые места и обрушиться на них. Я думал покончить с собой, но тогда я не увидел бы результат. После разговора с вами в понедельник я начал курить. Я выкурил всего десять сигарет и больше не буду курить. [Другим тоном]. В своих фантазиях я расправлялся с собой и затем возвращался к вам со словами: вот я и пришел!

Значительно позже я узнала, что эта тирада подогревалась бутылкой вина. Вино придало ему мужества и позволило сказать то, что в других обстоятельствах, вероятно, осталось бы невысказанным. Юнг ярко выражает сложность процесса, в который мы были вовлечены:

Человек, распознающий свою тень, очень хорошо знает, что он не безобиден, ибо это знание приводит архаическую психику, целый мир архетипов, в прямое соприкосновение с сознательной психикой и насыщает ее архаическим влиянием. Это, естественно, усиливает опасности «сродства» с ее обманчивыми проекциями и побуждением ассимилировать объект в рамках проекции, вовлечь ее в семейный круг, чтобы актуализировать ситуацию скрытого инцеста, которая кажется тем привлекательнее и пленительнее, чем меньше она понимается. Преимущество этой ситуации, при всех ее опасностях, заключается в том, что обсуждение может добраться до самих основ, как только будет выявлена голая истина; Эго и тень более не раздельны, а объединены в предположительно подозрительное единство (Jung, 1946, par. 452).

Свою любовь ко мне Джеймс выражал довольно парадоксальным способом. Но выражение любви смешивалось с любопытством, ненавистью и сексуальной агрессивностью. Он находился в тени:

Это большой шаг вперед, который, однако, позволяет все более отчетливо выявить несхожесть с партнером. При этом бессознательное обычно старается уменьшить разрыв усилением привлекательности, чтобы привести к желательному союзу (там же).

Таким образом мы все более интенсивно вовлекались в процесс. Джеймс вначале описал себя как автоэротичную личность, но теперь казалось, что это не так. Его смятение по поводу моего возраста было примером того, как анима действует в психике мужчины. В условиях переноса пациент может приписать аналитику любую часть своей психики. Разум подводил Джеймса, поэтому иногда я казалась ему молодой женщиной, а иногда — старухой.

В течение остальной части телефонного разговора я очень мало говорила, но все же сказала, что нам необходимо все обсудить при личной встрече. Джеймс сказал, что купил по случаю «Искусство психотерапии» Сторра (Storr, 1999), который вполне ясно подчеркнул важность оплаты. Я сказала: «Тогда мы обсудим и этот вопрос, но только не по телефону». Мне с трудом удалось прервать Джеймса. И тогда он сказал, что придет ко мне на консультацию в понедельник.

С одной стороны, положительным здесь было то, что Джеймс позвонил мне, а не Самаритянам, и поддерживал беседу примерно в рамках аналитической структуры. Он был явно встревожен нашими сложными отношениями, но предпочел обсудить это непосредственно со мной, а не с посторонними. Однако к выражениям насилия необходимо относиться очень серьезно. Женщина-аналитик должна контролировать свою реакцию; если она опасается за свою безопасность, ей следует прервать работу и найти какое-то другое решение, например, направить пациента к коллеге. Страх может быть вполне оправданным, поэтому важно не отмахиваться от него без надлежащего рассмотрения. Пациенты действительно нападают на своих терапевтов, поэтому безопасность терапевта имеет первостепенное значение. Мы не можем работать, если не чувствуем себя в безопасности. Для контроля таких ситуаций очень важна супервизия. В свете вышесказанного может показаться странным, что меня не очень пугали агрессивные намерения, выраженные Джеймсом. В моем понимании я скорее походила на родителя, которого не пугает гнев его ребенка. Такой ребенок может на какое-то мгновение сильно возненавидеть своих родителей, вызвавших у него чувство разочарования. Но при этом он остается любимым. Любовь и способность Джеймса к пониманию символических аспектов переноса означали, что он способен переживать сильные чувства без реальной опасности их отреагирования. Таким образом, мы вместе находились в алхимическом сосуде, где с определенной интенсивностью происходил обмен чувствами. Однако такую беседу невозможно было долго оставлять без внимания.

На следующую сессию Джеймс вновь пришел небритым. В общем, у него был неухоженный и нездоровый вид. Он сказал: «Извините за пятницу.

Я собирался поговорить по телефону минут пять. Но получилось вроде дополнительной консультации». Я согласилась и поинтересовалась, как он к этому относится. Он сказал: «У меня такое чувство, будто в тот момент я вел себя как сумасшедший». Затем Джеймс заговорил о своих крайне сильных чувствах к родителям. Он испытывал не только гнев, но и презрение, ярость и даже ненависть. По-видимому, когда Джеймс находился со мной, ему было легче выразить гнев к родителям, чем гнев ко мне. Он сказал, что если бы я не позвонила ему перед этим сама, он никогда не стал бы мне звонить. Это имело важное значение, так как он воспринимал мое беспокойство как личное, а не просто как служебно-профессиональное. (Вероятно, это было правдой, хотя между личным и профессиональным в аналитической работе трудно провести различие). Джеймс бросил терапию, потому что, как он понял, я сказала: «Если вы хотите продолжать аналитическую работу, вам придется найти способ заплатить за нее». По отношению к одной из своих подруг Джеймс подумал: «Даже если я и придумал, что ты испорченная женщина, я брошу тебя, потому что ты хочешь, чтобы я нашел работу». Точно так же он чувствовал себя обязанным найти работу, чтобы удержать меня. Таким образом, в условиях переноса одновременно воспроизводились многие различные аспекты психологических моделей его жизни.

До этого момента Джеймс критически относился к анализу. Когда он впервые пришел на сессию, у него сразу появилось чувство облегчения благодаря возможности обсуждать свое эмоциональное состояние без того, чтобы его считали сумасшедшим. Затем наступил перерыв в сессиях, после которого Джеймс осознал, что испытывает гнев к своей матери. Однако он понял, что коснулся только поверхности проблемы. Потом Джеймс испытал шок от диагноза рака и в этот момент почувствовал, что я стала его подругой, которой у него никогда не было, но в которой он так сильно нуждался. После летнего отпуска в наших отношениях возник перенос, и Джеймс осознал, что чувство безысходности у него вызвали не только денежные проблемы, но и возможность потерять меня.

Во время сессии наступил момент напомнить Джеймсу, что по телефону он сказал, что хочет убить меня. Джеймс, ни минуты не колеблясь, сразу связал эти слова с нежеланием пользоваться кушеткой. «Как мне справиться с желанием убить вас и в то же время с чувством любви к вам? Ситуация может выйти из-под контроля». Вспомнив тот день, когда меня не оказалось в кабинете во время его прихода, он сказал: «Я думаю, что готов был рискнуть и воспользоваться кушеткой, чтобы посмотреть, что произойдет. На самом деле я просто хотел найти утешение в объятиях». Сессия подходила к концу, и я сообщила Джеймсу об этом. Он сказал: «Да, и это тоже. Как я могу уложиться в пятьдесят минут, если консультация заканчивается, когда я добираюсь только до середины этих чувств?»

Осознание того, что он не сможет найти столь желанного утешения в объятиях, вызвало у Джеймса чувство безнадежности и разрушительной ярости по отношению к анализу. Однако Джеймс вернулся и сумел признать существование сексуальности и насилия, от которых он старался убежать. Я думаю, что многие из «мужчин, которые слишком быстро бросают терапию», убегают как раз от подобных сложных эмоций. Но вместо открытого рассмотрения этих эмоций они просто уходят. Признание его потребности в анализе и во мне, по-видимому, означало, что установившееся относительное доверие позволило депрессии и отчаянию проявиться на более сознательном уровне. Таким образом, если «мужчины, которые слишком быстро бросают терапию», все-таки в ней остаются, то из этой ситуации можно извлечь большую пользу, хотя странствие по бурному морю может быть и весьма рискованным.

<< | >>
Источник: Шаверен Дж.. Умирающий пациент в психотерапии: Желания. Сновидения. Индивидуация. 2006

Еще по теме СЕКСУАЛЬНОЕ ВЛЕЧЕНИЕ И ЭРОТИЧЕСКОЕ НАСИЛИЕ: О ТЕХ, КТО СЛИШКОМ БЫСТРО БРОСИЛ ТЕРАПИЮ:

  1. Я из тех людей, которые всегда боятся обидеть других. Я слишком быстро соглашаюсь, когда кто-то обращается ко мне за помощью. Потом я жа­лею об этом и не знаю, как выпутаться из создав­шегося положения.
  2. Диеты для усиления сексуального влечения
  3. МИФЫ О СЕКСУАЛЬНОМ НАСИЛИИ
  4. СКАЗКА ДЛЯ ТЕХ, КТО НЕБРИТ
  5. ДЛЯ ТЕХ, КТО ЖИВЕТ НА БОЛОТЕ-2.
  6. Индивидуальное консультирование жертв сексуального насилия
  7. СКАЗОЧКА ДЛЯ ТЕХ, КТО ЖИВЕТ НА БОЛОТЕ...
  8. Специальные указания для тех, кто хочет постройнеть
  9. Специальные указания для тех, кто хочет поправиться
  10. СКАЗОЧКА ДЛЯ ТЕХ, КТО БР0САЕТ, ИЛИ ТРАКТАТ О НЕДЕЛИМОСТИ ОКРОШКИ
  11. СКАЗОЧКА ПРО САЛУН КРАСОТЫК, ИЛИ ДЛЯ ТЕХ, КТО ЖИВЕТ НА БОЛОТЕ-3
  12. Для тех, кто только начал каши, но едет в отпуск – о питании в дороге
  13. Насилие: психология и терапия
  14. Венерические болезни и их профилактика. СПИД и его профилактика. Профилактика сексуального насилия
  15. Групповая терапия с женщинами – жертвами насилия
  16. БЕСЕДА ДЕСЯТАЯ. ЧИТАЕМ БЫСТРО, БЫСТРЕЕ,ЕЩЕ БЫСТРЕЕ
  17. ЕСТЕСТВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ НАСЕЛЕНИЯ: Слишком мало рожаем или Слишком рано умираем?
  18. Прогрессивные методы чтения: всё быстрее и быстрее