Тенденции среднего уровня

Тенденции среднего уровня предполагают использование символов, в том чис­ле речи. Некоторые тенденции данного уровня являются дорефлективными1 и содержат некритичные убеждения, сформированные стихийно, под влияни­ем момента. Рефлексия в большей степени свойственна другим тенденциям более сложных действий, для которых характерна способность сдерживания и коррекции дорефлективных убеждений и оценок.

[1] Здесь слово [pre]reflective мы, следуя англо-русскому словарю, переводим как [до]рефлективный, то есть склонный к самоанализу, размышлению, мыслящий. По-видимому, можно констатировать, что в современном русском языке семанти­ческие поля слов «рефлективный» и «рефлексивный» претерпели в некотором смыс­ле «расщепление» на два полярных кластера значений. Так, в словаре иностранных слов мы находим прямо противоположное толкование для слова «рефлективный»: «непроизвольный, совершаемый по рефлексу, связанный с рефлексами»; «непроиз­вольный, машинальный, бессознательный», с другой стороны - «склонный к обду­мыванию». То же самое можно сказать и в отношения слова «рефлексивный». К со­жалению, такая «поляризация» вносит изрядную путаницу и затрудняет понимание текстов, в которых используются данные термины. - Прим. пер.

Дорефлективные тенденции

Дорефлективные тенденции (непосредственные действия и убеждения у Жане (Janet, 1926a, 1926b, 1938) предполагают намерение осуществить определен­ные (моторные) действия, которые не могут быть исполнены незамедлитель­но, так как отсутствует пусковой стимул (или их сочетание), необходимый для начала действия (например, «Я сделаю домашнее задание завтра»). Эти действия являются символическими, потому что им соответствует вербаль­ная репрезентация. Дорефлективное намерение придает внутреннему побуж­дению большую силу, что является эффективным. Жане рассматривал наме­рения с отложенным исполнением как разновидность убеждений (например, пациент может сказать: «Поверьте, я больше никогда не стану наносить себе порезы»). Эти дорефлективные намерения часто связаны с дорефлективны­ми действиями, которые могут быть вербализированы. Например, Дженни (сложное ПТСР и НДР) послушно выполнила домашнее задание терапевта. Но когда терапевт спросил, что она извлекла из этого для себя, она сказала: «Ну, я не знаю, я сделала, потому что вы хотели этого».

Такова оборотная сторона дорефлективных убеждений: они были при­няты без критики и не выдерживают проверки реальностью (к дорефлектив­ным убеждениями, например, может быть отнесено следующее: «Я убежден, что все поздние воспоминания о якобы фактах детского насилия ложны, по­этому я не принимаю их как реальные воспоминания»). На этом уровне тен­денций мы синтезируем и принимаем сенсорные стимулы, вербальные по­слания и мысли, какие они есть, «по номинальной стоимости», и действуем соответственно этому. Однако риск состоит в том, что эти убеждения и свя­занные с ними действия формируются под влиянием чувства, питаются пред­рассудками, внушениями и ограниченным восприятием себя и других. В них часто присуствует упрощенное, черно-белое мышление, что, соответственно, связано с сужением поля сознания. Это ограничивает наши возможности реа­лизации прошлого, настоящего и ожидаемого будущего. Низкий уровень рас­ширенной презентификации и вытекающая из этого путаница с присвоением статуса реальности переживаниям и воспоминаниям (см. главу 8) приводят к проблемам построения автобиографического нарратива, в котором «игно­рируются точные временные координаты и создается материал, из которого впоследствии вырастают легенды и мифы» (Ellenberger, 1970, p. 391).

Дорефлективные убеждения находятся в центре внимания современных когнитивных теорий, ориентированных на работу с иррациональными убеж­дениями (см., например: Kubany et al., 2003; Ziegler & Leslie, 2003) и фиксиро­ванными когнитивными схемами, то есть дезадаптивными базовыми убеж­дениями относительно себя, других людей и мира в целом (Dutton et al., 1994; Galloucis et al., 2000). Так, на этом уровне чувство Я еще не развито до чувства подлинной личной идентичности. Мы скорее следуем правилам группы (на­пример, семьи или группы сверстников) и не так уж сильно отличаем себя от других членов группы, мы очень чувствительны к их осуждению и склон­ны отвергать другие группы (Janet, 1929, 1936; Loevinger, 1976).

ВНЛ и АЛ многих жертв травмы «наполнены» дорефлективными убежде­ниями, связанными с опытом психической травмы (например, «Я грязная», «Я не заслуживаю счастья», «Рано или поздно ты от меня уйдешь»). Им труд­но провести границу между (субъективными) чувствами, фантазиями и вос­приятием факта, трудно соблюдать иерархию степеней реальности. Чувства и фантазии для них являются такими же (иногда даже более) реальными, чем «объективная реальность». Они часто прибегают к дорефлексивным убеж­дениям и поведению, чтобы избежать осознания мучительных фактов. Напри­мер, жертва травмы скорее поверит, что сама виновата в насилии и отверже­нии, пережитом в детстве, чем осознает всю степень своей беспомощности в прошлом.

Некоторые дорефлективные верования и моторные действия жертв трав­мы появились в результате того, что насильник пытался внушить своей жерт­ве идеи, в которых он злонамеренно искажал реальность (Janet, 1910/1911, 1919/1925). Ложные идеи могут сообщаться жертве явно или косвенным об­разом. Например, в случае детского сексуального насилия ребенку часто го­ворится: «Это ты соблазнил(а) меня, потому что ты плохой/ая», - поэтому АЛ жертвы соглашается с тем, что: «Я заслужил(а) побои, я совершенно никчемный/ая» (ср.: Salter, 1995). Часто насильники запугивают жертву, внушая ей «злокачественные» идеи для того, чтобы избежать раскрытия своего преступ­ления: «Если ты расскажешь об этом, я узнаю и накажу тебя».

Для пациентов с травматическими расстройствами характерны дорефлек­тивные убеждения, центрированные вокруг аффекта (Epstein, 1991) и связан­ные с соответствующими системами действий. Например, некоторые диссо­циативные части убеждены в том, что мир полон угроз, они сами являются слабыми и уязвимыми, а другие люди - опасными и бесполезными, поэтому единственно правильный выбор - все время прятаться и убегать (бегство). Другие диссоциативные части считают мир враждебным, себя эксплуатиру­емыми, а других несправедливыми и не заслуживающими доверия, поэтому их одолевает подозрительность, и они всегда готовы к внезапной контратаке (борьба).

Наиболее яркими примерами проявления ригидности Я и систем действия служат травматические воспоминания. При повторном проживании травматических событий АЛ, как правило, фиксирована на действиях защит­ной системы и таких дорефлективных убеждениях, как «Я беспомощен», «Он задушит меня», «Я грязная».

Рефлективные тенденции к действию

Рефлективные тенденции к действию (рефлективные убеждения и дейст­вия - Janet, 1938) представляют собой символические социальные тенден­ции, в которых присутствует размышление (Janet, 1926a). На этом уровне происходит дальнейшее усложнение перцептивно-моторных циклов за счет внешнего и внутреннего диалога и обоснованных умозаключений. Мы фор­мируем наше намерение исходя из размышления, которое может разворачи­ваться в форме внутреннего диалога или в контексте коммуникации с другими людьми, то есть мы формируем представление об определенных поведен­ческих актах в будущем, которое становится для нас примелемым. Затем мы облекаем эту идею в слова, критически исследуем ее («Реалистично ли надеяться на то, что я смогу помочь пациенту интегрировать данное трав­матическое воспоминание за один сеанс, остающийся до моего отпуска?»). На этом уровне поле сознания существенно расширяется, поскольку теперь мы можем синтезировать различные позиции (например, «Это недавно при­шедшее воспоминание о насилии, пережитом в детстве, может быть точ­ным»). Мы воспринимаем эти позиции как идеи или возможности, в соот­ветствии с которыми мы можем, но не обязаны действовать, сохраняя, таким образом, степени свободы для изменения хода исполнения действия. Одним словом, мы больше думаем и руководствуемся результатами размышлений в нащих действиях.

Для достижения адаптации рефлективные тенденции могут быть эф­фективнее, чем тенденции более низких уровней. Например, когда терапевт становится объектом вербальной атаки пациента, он не отвечает пациенту тем же, а рассматривает разные варианты своего поведения в этой ситуации и выбирает наиболее подходящий с его точки зрения. При этом пациент по­лучает возможность анализировать свои дорефлективные убеждения, кото­рые в течение долгого времени он принимал как само собой разумеющиеся, и осознать, что эти убеждения, оказывается, не являются непреложными фак­тами, а только идеями, которые могут быть истинными или ложными. Раз­мышления о собственных мыслях, чувствах и других ментальных действи­ях позволяет нам понимать намерения и мотивы, которые стоят за нашими действиями и действиями других людей. Этот аспект ментализации (Allen et al., 2008; Fonagy et al., 2002) помогает нам точнее прогнозировать дейст­вия других (Janet, 1938; Llinas, 2001) и регулировать собственные. Ментализация освобождает нас от слепого принятия чужих мнений и безропотного следования тому, что нам говорят, однако вместе с тем привносит неопреде­ленность и сомнения, которые трудно разрешить, если тенденции высшего уровня остаются недоступными (например, «Если я не плохая, тогда почему меня избили и изнасиловали?»).

Пациенты, функционирующие на этом уровне, часто уже после первой фазы терапии (глава 13) могут использовать речь для распознавания, регуля­ции и выражения своих психологических состояний. Они могут сказать се­бе и другим, что они чувствуют, и регулировать действия через социальное взаимодействие и собственные размышления. Функционирующие на этом уровне пациенты могут, как правило, с помощью терапевта совершить рабо­ту преобразования своих травматических воспоминаний в автобиографичес­кие нарративы.

Способность к рефлективным действиям является основой и предпосыл­кой высших тенденций реализации, в том числе зрелой персонификации и презентификации. Рефлексия открывает пути постижения нашей собст­венной психической реальности, расширяет границы межличностного про­странства, помогает созданию субъективной «теории психического» (Fonagy & Target, 1997). Достигнув этого уровня, пациенты способны оценить степень реальности явлений и действий (Janet, 1928a, 1932c; Metzinger, 2003; см. гла­ву 8). Например, они осознают, что мысли или воспоминания менее реальны, чем моторные действия, следующие из этих ментальных действий, а также что настоящее более реально, чем прошлое или будущее.

Социоперсональные тенденции к действию, в которых мы отличаем себя от других, формируют почву для дальнейшей персонификации. Из базовых символических тенденций возникает первичное вербализованное чувство Я, развитие которого может привести к становлению самосознания и самоутверж­дения (Janet, 1929a; Loevinger, 1976). На уровне рефлективных тенденций мы начинаем размышлять над тем, кто мы есть, и осознаем, что происходящее в нашем психическом мире принадлежит нам и что наша жизнь отличается и является отдельной от жизни других людей. Пациенты, достигшие данного уровня тенденций, перестают относиться к самим себе как к объектам, кото­рые лишены собственного бытия и представлены лишь в восприятии других людей («Мой дядя думает, что я шлюха, значит, так оно и есть»), и формируют персонифицированное чувство Я (ср.: Loevinger, 1976). Они, например, начи­нают сомневаться в том, что другие люди читают их мысли, что желание уда­рить кого-то означает, что они плохие или что они всегда должны быть такими, какими их видят другие. Однако способность к сомнению имеет оборотную сторону. У пациентов появляется неуверенность в себе, так как, отказавшись от дезадаптивных нерефлективных представлений, они подвергают сомне­нию новые идеи о самих себе («Я знаю, что я не плохой человек, но я не уве­рен, смогу ли я справится с воспоминаниями обо всей той боли, которую мне довелось пережить», «А вы останетесь со мной, не исчезнете, если я расскажу вам о том, что заставляло меня страдать больше всего?»). Новые идеи делают их уязвимыми.

Рефлексия предполагает оценку фактов и событий в контексте прошлого, настоящего и прогнозируемого будущего - расширенную презентификацию. При травматических расстройствах эти ментальные действия сильно нару­шены. Однако по мере того, как пациенты обретают способность устойчиво функционировать на уровне рефлективных тенденций, они все больше и боль­ше включаются в эти действия.

<< | >>
Источник: Ван дер Харт. Призраки прошлого. Структурная диссоциация и терапия последствий хронической психической травмы. 2013

Еще по теме Тенденции среднего уровня:

  1. МАТЕМАТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ПРОГНОЗИРОВАНИЯ ТЕНДЕНЦИЙ РАЗВИТИЯ ЛИЧНОСТНЫХ КАЧЕСТВ С ПОМОЩЬЮ СОСТАВЛЕНИЯ ТАБЛИЦ РАСПРЕДЕЛЕНИЯ (анализ тенденций развития личности на основе концепции куммулятивных причин)
  2. Современные задачи и тенденции развития психологии
  3. Исторические тенденции роста и развития человека.
  4. Тенденции развития системы образования России
  5. Современные тенденции развития научной психологии
  6. НОВОРОЖДЕННОСТЬ: ВРОЖДЕННЫЕ ОСОБЕННОСТИ И ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ
  7. ОБЩЕНИЕ СО ВЗРОСЛЫМИ И СВЕРСТНИКАМИ: ОБЩИЕ ТЕНДЕНЦИИ
  8. ТЕНДЕНЦИИ, ПЕРСПЕКТИВЫ И ПРОБЛЕМЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ
  9. МЕТОДИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ПРОГНОЗИРОВАНИЯ ТЕНДЕНЦИЙ РАЗВИТИЯ ЛИЧНОСТИ С ПОМОЩЬЮ ТАБЛИЦ РАСПРЕДЕЛЕНИЯ
  10. Современные тенденции развития зарубежной военной психологии (на примере США)
  11. Современные тенденции в решении проблемы периодизации психического развития
  12. Дипломная работа. Тенденции развития и особенности формирования побудительных мотивов воинской деятельности, 2009
  13. Состояние и тенденции изменений содержания мотивационно-смысловой сферы воинской деятельности
  14. «Психосоциальный подход в контексте актуальных задач и основных тенденций развития психологической науки в России»
  15. Средний мозг
  16. Исследование уровня агрессивности
  17. СРЕДНИЙ МОЗГ
  18. Острый средний отит